- Ну, что, много фольклора насобирали? - спрашивали нас почти в каждой поморской деревне пьяные мужики.
Мне каждый раз хотелось им едко ответить:

- А много вы его для нас сохранили?
Но я каждый раз сдерживался, и вежливо улыбался.

Фольклор - это не морошка. Это не то, что ждет тебя всегда в несметном количестве, только приходи и собирай.

Мы - фольклорно-этнографическая экспедиция. Наш руководитель - знаменитая фольклористка Алена Третьякова (ныне Филатова), уроженка, то ли Шексны, то ли Великого Устюга. Поэтому на северную этнографию у нее чутье.

Нас 12 человек, причем, 10 из 12 - юные девушки и молодые женщины. Нас, "мужиков", всего двое. Мне 27, Сергею 17. Оказавшись самым старшим мужчиной в коллективе, изнемогаю под грузом ответственности.

Середина июля, жара, поезд "Москва-Архангельск". Начинаем с "педсовета". "Педсовет" - это слово-шифровка. Так мы называем винопитие. Магическим словом "педсовет" мы удаляем в соседнее купе несовершеннолетних участников экспедиции. После, с двумя девчонками удаляемся в тамбур, и начинаем петь протяжные песни. Проводница приходит нас разгонять. Она кричит: "Это не пассажиры, а какие-то монстры!" Неудивительно. Если бы мы всю ночь пили водку, орали бы матом и приставали бы к людям, это было бы привычно и понятно. А тут - старинные песни.

Раньше Архангельск был деревянной столицей России. Теперь в это трудно поверить. Разрушения советского периода, жестокие фашистские бомбардировки... Деревянный Архангельск исчез в огне 20-го века.

На центральной площади красуется последний в СССР памятник Ленину, копия того, что стоял в кремлевском дворце съездов. Архангелогородцы недобро называют его Кинг-Конгом.

Аэропорт Талаги. Сразу чувствуется, что цивилизация закончилась. Банкомат сломан, о картах экспресс-оплаты не слыхивали. Самое интересное, что багаж здесь не сдается грузчикам. Пассажиры сами закидывают свои тяжеленные рюкзаки в багажный отсек. А помогает при погрузке, собственной персоной, пилот. Волнуюсь, сможет ли после нашего экспедиционного барахла он удержать штурвал самолета?

Взлет. И сразу воздушные ямы. Такое ощущение, что воздушную трассу здесь редко асфальтируют. Проводница раздает "Правду Севера". Я несколько грубо обращаюсь к одной из юных участниц экспедиции, сидящей неподалеку: "Эй, дай конфету!". Неожиданно предупредительно подскакивает стюардесса и протягивая конфету, говорит: "Пожалуйста". Мне становится стыдно и в окно иллюминатора я вижу, как краснеют крылья самолёта. Прости меня, небо Архангельска.

Город Мезень. Жарко. Говорят, что уже несколько дней 40 градусов в тени, хотя до полярного круга 60 км. Но это ничего не значит - еще в конце июня были снегопады. Да и сейчас погода может измениться в полчаса. Подует из Арктики, и тогда надевай валенки. А пока - зной. В пересохших ручьях сидят обалдевшие от жары собаки.
В отделе культуры нас сразу начинают запугивать:

- В дальние деревни не попадете! Ни в Азаполье, ни в Целегору! На Пезе-реке вода поднялась. В верховьях ледник расстаял! Паром из-за высокой воды к берегу пристать не может!

- Ну хорошо, а на Кулой то можно попасть? В Долгощелье?

- Что вы! Совершенно исключено! Туда только зимой можно.

- Но как же там люди живут?

- Покупают продуктов на год вперед, и живут…

Всему этому, мы, мягко говоря, не поверили. И правильно сделали. Отдел культуры был явно не заинтересован в нашем попадании в дальние точки района. Видимо, им не хотелось, чтобы мы увидели состояние "культуры" на местах. Однако, "работники культуры", надо отдать им должное, щедро распахнули пред нами запасники краеведческого музея. Барышни сразу занялись профессиональной съемкой старинного поморского костюма.
Меряю валенки с "пришивными голяшками", как еще тут говорят, с "пришивнягами". Эти валенки - невероятной высоты, и особыми ремешками привязываются прямо к брючному ремню. Меряю, и слушаю рассказ директора музея:

- Здесь у нас в ссылке был протопоп Аввакум. Ну и голосище у него был! Он ведь у аэродрома жил. А как петь начнет, так у телеграфа слыхать. А тут ведь все шесть километров будет!

Вечером мы идем в городской православный Богоявленский собор. Собор переделан из старого кинотеатра, на месте которого в свою очередь стояла старинная церковь. Храм малюсенький, все помещение, где идет служба вместе с алтарем, пожалуй, меньше, чем кухня у нового русского. Но все равно, это главный и единственный храм в городе, и значит - Собор.
Батюшка служит водосвятный молебен. Неожиданно он начинает страшно брызгаться. Кропит он так, что через минуту вся экспедиция стоит мокрая с головы до ног. На каждого из нас священник выливает не меньше трех литров воды.

- С приездом на Мезенскую землю! Мы тут любим плавать, - добродушно поясняет он. После службы отец Михаил приглашает нас на трапезу. За чаем он делится нелегким своим житьем-бытьем.

- Сам я из Питера. Здесь уже пятый год. Дьякон мой не выдержал местных реалий, сбежал. Я и сам несколько раз думал прошение подать, чтоб перевели отсюда. Очень сложный здесь народ. Поморы! Как в старину говорили, "сталь русской нации". Потомки староверов, ссыльных. Крепостного права тут не было. Так что, очень свободолюбивый народ. Никакого смирения. И о Боге все представления утрачены. Храмы по всему району порушены. Зато языческих предрассудков сколько хочешь. Например, в родительские дни, на кладбище немудрено увидеть такую картину - люди ходят вокруг могил своих родных с какими-то ковшиками, и кадят самодельным сосновым углем! Кошмар! Нет бы в храм зайти, свечку за упокой поставить.

Батюшка предоставляет нам для ночлега свой старый дом (сам он живет в квартире, выделенной администрацией). Придя в избу, мы обнаруживаем мужика, который копается в пробках, чинит для нас электричество. С удивлением узнаем, что, несмотря на свой простецкий вид, это Глава мезенской Администрации, по нашему - мэр.
По всему Поморью, а на Мезени особенно распространена своеобразная традиция "обзывалок". У жителей каждой деревни есть второе название. Кимжане - Чернотропы. Жердяне - Кукушки. Жители Заакакурья - Гулюшки.
Заозерцы - "Кисла Камбала". Долгощельцы - Турки. Ну а сами Мезенцы имеют аж четыре прозвища: Трескоеды, Кофейники, Кисерезы и Мещане.
Разумеется, каждая "обзывалка" таит за собой какую-то историю. Но большинство из них забыто.

Частушка смешная, но из нее ничего не понятно. Немного яснее с "Турками". Предание гласит, что однажды в Долгощелье должен был приехать Архиерей. Все население высыпало за околицу, ожидая дорогого гостя. Но когда Владыко показался, один из жителей вместо "Ура!" закричал: "Караул!" Турки вы, - сказал Архиерей, развернулся и уехал.

С "трескоедами" все понятно без объяснений. "Кофейники" - вот почему: оказывается, в Мезени впервые на Русском Севере появился, завезенный иностранными моряками, кофе. Диковинный напиток так полюбился поморам, что они стали покупать его в огромных количествах, и варить прямо в самоварах. Старики старше семидесяти еще помнят, как в молодости пивали вареный в самоваре "кофий". Название "Кисерезы" происходит от старинного русского слова киса. Так назывался купеческий кожаный мешочек-кошелек. Мезень славилась ярмарками, а где ярмарка, там, понятно, воры. То есть кисерезы. А "мещане", во первых, потому что созвучно со слово "мезенцы", а во вторых, потому что именно через Мезень распространялась в поморье городская культура - пиджаки, аглицкие шали, швейные машинки, "кофий", дагерротипные фотографии, настенные обои. Для жителей мезенских деревень, жители Мезенской (Окладниковой) слободы были уже обитателями иного, городского мира. То есть, мещанами.

Заозерье. Так как одна из целей нашей экспедиции - изучение старинного костюма, во время беседы с одной из местных бабушек, спрашиваю:
- А зимой вы как-то одевались?
- Как это? Конечно, одевались! Холодно же!
Собираем бабушек. Они с удовольствием, но уже несколько нестройно поют старинные песни. Сами они теперь уже не собираются - старость, болезни. Некоторые не виделись уже несколько лет, хотя живут в одной деревне, в ста метрах друг от друга.

- Да, ныне такого не сыщешь. По сто годов одеже, а кака баска, нарядна. Даже расползается как красиво, словно струяется, - говорит одна старая поморка.
Хочу искупаться в Мезени. Иду по мокрому песку до воды почти километр. Это потому, что на море отлив (хотя до моря 50км!). Купаюсь, и, вылезая из воды, вижу, что оставленная на берегу одежда уже плавает. Прилив.
Пьем чай у последнего заозерского гармониста Энгельса Петровича.

- Не пугайтесь, что он Энгельс, - говорит хозяйка, - у него и крещеное имя есть, Евгений.
Я смущаюсь обильным угощением, выставленным на стол. Свежая речная рыба, варенье из морошки..

- Ешьте, ешьте, гостям хлеб не съеден. Не бедно разорился, не богато и жил, - отвечает Энгельс Петрович заковыристой поморской идиомой, смысл которой в том, что гостю все можно.

За околицей - обетный крест. Это первый обетный крест, виденный мною на Мезени. По древнему обычаю он укрыт пеленами. Каждая пелена указывает, что человек приходил к кресту, и дал какой-то обет. Фотографирую. Впоследствии на фотографии над крестом окажется какое-то неясное полупрозрачное существо. Мнения разделяться. Восторженные барышни скажут - ангел! Спокойные скептики - комар.

На кладбище необычные приспособления для развешивания погребальных венков. Похоже на доску почета или стенд для просушки сена. Погребальная культура тут вообще любопытная. Например, деревянное надгробие в виде столбика, а сбоку к нему была прибита клюка, обвитая черной ленточкой. Что называется, снарядили бабушку в последний путь.

В каждом доме - на стенах висят крылья диких гусей. Тут ими сметают крошки со стола.

Название следующей деревни выговоришь не сразу - Заакакурье. Спрашиваем первую встреченную нами старушку, знает ли она старинные песни, и если да, придет ли она к нам вечером в клуб на запись?

- Так что ж… Надо принарядиться, да покатиться!
Нас предупреждают, чтобы в курье, рукаве Мезени, мы купались аккуратно. На прошлой неделе утонул молодой парень, местный житель, и прекрасный пловец. А виной всему - морской заяц. Эти любопытные существа с морским приливом заходят в реку и поднимаются на многие километры. Животное мирное и добродушное, но с очень страшной мордой. Заяц неожиданно вынырнул рядом с купальщиком, тронул парня своим скользким боком. Пловец испугался, хлебнул от неожиданности, а тут волна некстати набежала… Несмотря на трагедию, мы долго не можем отнестись к этому серьезно. Всю экспедицию мы пугаем друг друга морскими зайцами.

Мезень - край действительно сказочный. Например, больше половины железных денег, имеющих тут хождение - юбилейные. В основном это десятирублевые монеты. Зайдя в магазин за хлебом, получаю на сдачу сразу четыре юбилейные монеты - в честь 55-летия победы, в Честь Министерства Образования, а также с изображением городов Касимова и Мурома.

Идем на заакакурский обетный крест. Крест укутан в такое количество пелен, что нижние уже истлели от времени. По поверьям, крест исцеляет. Если болят руки, приносят рубашечку, если ноги, к подножию ставят ботиночки. Вот и сейчас у креста выстроился обувной секонд-хенд. В 50-ые годы один деревенский мужик по распоряжению райкома спилил крест и бросил его в овраг. У него тут же отнялись ноги. Пришлось богоборцу, превозмогая себя, с помощью друзей и родственников, ставить крест обратно. Ноги выздоровели.

Виктор Александрович Стрюков истопил для нашей экспедиции баню, да такую, что у меня в глазах потемнело. После бани хозяин зовет в дом парней, то есть меня и Сережу, и начинает рассказывать о поморской премудрости. Камбалу тут, оказывается, ловят на скумбрию. Как бы мне потом не перепутать. Потом переходим к поморским узлам. Осваиваем "якорный", потом "самоедский". Сложнее всего понять так называемый "хер-не-узел", уж больно он заковырист.

В Заакакурье есть любопытная локальная традиция. Если ФИО у двух, или даже трех людей в деревне совпадает, а такое тут не редкость, то людей называют по номерам. И даже на письмах так и пишут: Мезенский район, деревня Заакакурье, Виктору Александровичу Второму. Обращение почти как к царю.

Главный знаток истории деревни и старинного костюма - дед по имени Гардиан. Или, как произносят местные, Гордиян. Но он полностью оправдал свое имя - гордо не пустил нас даже на порог. Подвели длинные юбки и косынки на головах наших православных девушек. Гордиян решил, что мы цыгане. Цыгане, как ни странно, добираются даже в этот медвежий угол. В прошлом году они нанесли доверчивым поморам немалый материальный урон, совершив рейд по Мезенскому району, гадая по руке и "снимая порчу".

На следующий день мы едем в деревню Лампожня. Реку Курью преодолеваем вброд, на тракторе. Это можно успеть только в очень короткий промежуток времени, раз в день, когда на море отлив. Прицеп, в котором мы сидим, по самые борта погружается в воду. Ноги, брюки и юбки промокают. Трактор вязнет колесами в речном песке, но с ревом выезжает на другой берег. Мы на гигантском, многокилометровом острове. Вокруг тянуться бесконечные пожни. Пожни на северном диалекте - сенокосы. В 12 веке, новгородский купец Лампей основал здесь деревню. Так и сложилось название Лампожня. С древнейших времен это место было ярмарочным. Сюда на торг съезжались новгородцы и карелы, зыряне и самоеды. Позднее стали приходить сюда "аглицкие" купцы на больших кораблях. Когда же императорским указом ярмарка была перенесена в Окладникову Слободу (ныне г. Мезень), Лампожня захирела и стала обычной деревней. Со стороны реки деревня отгорожена гигантскими деревянными рогатками и столбами. Это защита ото льда. Каждую весну ледоход врывается в Лампожню, ломая заслоны и производя разрушения.

Часто лампожан спрашивают, почему их предок, Лампей, выбрал для деревни такое неудобное место? Оказывается, семь столетий назад место было даже очень удобным. Но остров, все время меняет очертания, сползает под мощным напором реки Мезени вниз, к морю.

Собираем поющий коллектив. Что приятно, здесь не только бабушки, но и девушки. Девушки, правда, плохо воспринимают старинные распевы, им бы попроще, да позадорней.

Обнаруживается курьез. Несколько лет назад местный отдел культуры решил сшить лампоженскому коллективу костюмы в "поморском стиле", так как выступать в настоящих этнографических вещах жалко, старинные сарафаны надо беречь. Сшили. Только оказалось вместо поморских головных уборов - девичьих корон и женкиных повойников, сшили почему-то эстонские шапочки.

- Подговаривал Иван к себе Дуню ночевать... - бабушки, смеясь, вспоминают, как в 80 году, в Архангельске, на фестивале, им запретили петь эту песню. Сказали, слишком сексуальная.

- Вечор девки вечериночку сидят... - По сюжету этой песни, девка кидает через скамейку слишком расхваставшегося парня. Видимо, чтобы сделать сюжет наглядным, одна бабушка (по фамилии Верста) берет и играючи бросает меня через стул. Вот она, силушка поморская! А еще в Лампожне мы записали забавную кадриль под названием "Болван".

Снова на тракторе форсируем Курью. Снова Заакакурье. Вечером мы устраиваем для местных жителей концерт (мы ведь тоже петь умеем, не зря же в в экспедиции ездим). Бабушки растеряны и растроганы. Для них неожиданно, что старинные песни нужны еще кому то, кроме них, тем более молодым. Расчувствовавшись, бабушка по имени Эльба Петровна дарит мне старинную рубашку, оставшуюся еще от отца.

Снова город Мезень. Отправляем в Москву телеграмму: "Морские зайцы свирепствуют". Телеграфистка в шоке.

В пять утра предпринимаем отчаянную попытку выйти в море. Капитан - Василий Нюров, ненец. Все предки были оленеводами, а он стал капитаном. Кораблик производит угнетающее впечатление. Все ветхое, все отваливается, густо пахнет выхлопными газами.

Мы выплываем в Шарок (на поморском диалекте - проливчик), это рукав Мезени, и отойдя от берега на 500 метров, безнадежно ломаемся. Что-то с мотором. Мы печалимся, не понимая, что надо радоваться. На нашем суденышке - ни паруса, ни весел. Хорошо, что мы сломались здесь, а не в море. Самое смешное, что вернуться на берег мы тоже не можем, мы должны были выйти с "убылой" водой, с отливом, но теперь сидим посреди Шарка на мели. Надо ждать 6 часов.

Когда, в полдень мы вылезли на берег, ни у кого уже не было надежды, что мы попадем в загадочное и недоступное Долгощелье. Все отправились перетряхивать рюкзаки и искать попутье до Кимжы, но я не сдался. Я перелопатил весь "город", и нашел, что нужно! Василий Петрович Ванюков, потомственный помор, избороздивший на судах торгового флота весь мир, а ныне - владелец небольшого непотопляемого бота. Бот - спасательное судно, и внешне очень напоминает подводную лодку. Он сконструирован так, что не тонет, даже если перевернется вверх килем. При необходимости все пять люков бота могут задраиваться герметично.

Отходим. По берегам мелькают деревни, Каменка, Семжа.. И вот мы выходим в море. Описать это нет ни какой возможности. Ночь, и северное солнце замерло над морским горизонтом, не желая погружаться. Чайки крикливой кавалькадой сопровождают нас. Капитан достает из кармана GPS. Модный приборчик удивительно диссонирует со смуглым небритым лицом Ванюкова и затрапезной рабочей одеждой. "66 градусов северной широты, 43 градуса восточной долготы" - констатирует он. В три часа ночи мы заходим в устье Кулоя и обмеливаемся. Отлив, снова надо ждать. Идти против течения бессмысленно, только горючее жечь, да и "кошки" (мели) на отливе особенно коварны.

Девушки, собравшись на носу суденышка, поют протяжные купальские песни. Недалекий берег возвращает к нам вместе с эхом тучи комаров. Метрах в ста от нас время от времени высовывает из воды свою морду морской заяц. В бинокль хорошо видно, как топорщатся его усы.

Наконец, мы снимаемся с якоря и вместе с приливом входим в Кулой. Начинаются перегонки с водой. Мы то перегоняем течение, то, заплутав в многочисленных протоках, отстаем, и оно настигает нас. Вскоре морская вода, словно запирает реку, и поднимающийся уровень постепенно уничтожает острова и протоки, образуя бескрайнее единое русло. Обрывистые берега из красной глины причудливо и тревожно светятся в лучах ночного солнца. Мы идем вдоль правого берега и постоянно видим уходящие в лесную чащу "пальцы", маленькие заливы, напоминающие фиорды в миниатюре.

Капитан старается вести наш бот по памятному ему еще с прошлого года фарватеру. Но оказывается, это бесполезно, последний весенний ледоход был настолько мощным, что срыл старый фарватер и полностью изменил рельеф дна. В конце концов, мы все таки сбиваемся и вместо главного русла Кулоя углубляемся в какой то загадочный "палец". Я не выдерживаю, сползаю в трюм и в изнеможении засыпаю…

Через час открываю глаза и вижу Долгощелье. Рядом с пристанью большой памятный крест. Еще несколько лет назад здесь стояла древняя деревянная колокольня. Сгорела. Деревенские мальчишки приносят подобранные на пожаре маленькие осколки колоколов.

Первый визит Таисии Александровне Поповой. Она, хотя и 28 года рождения, но такая красавица! Большая коса до пояса и даже не совсем седая. Мы просим ее собрать всех поющих бабушек. Она берет старенький телефон. Начинается какой-то театр:

- Агрипина? Да, Таисия. Ты погоди, помолчи-послушай! Тут из Москвы культурна комиссия приехала! Да, всех нас осматривать будут. Приходи без возражений..

- Лия? И вам здоровыми быть. Тут культурна бригада прибыла, смотр нам делать будет..

- Глафира? Научная кампания к нам пожаловала. Нам полный сбор назначают..
Таисия Александровна ни разу не называет нашу экспедицию правильно и ни разу - одинаково. Вот она, поморская страсть к словотворчеству!

Кладбище. На вершинах крестов сидят птицы. Частично живые - чайки, зуйки, частью - резные, деревянные, на ножках-гвоздях, но почти неотличимые от живых.

Вечером бабушки собираются, поют. Вспоминают много старинных песен, но твердо помнят в основном зачины, первые несколько куплетов. Нет практики, никому это не нужно.

В песне - о девушках, но поют бабушки. А местные "распремилые девушки", чудовищно накрашенные и уже навеселе, с нетерпением ждут начала дискотеки.

Ночуем в огромном старом доме Марии Андреевны Вишняковой. Комнатам, коридорам и закоулкам нет числа. Укладывая нас, Мария Андреевна приговаривает:

- На новом месте привидется жених невесте..
Актуально, учитывая, что большинство участников экспедиции - незамужние девушки. Утром, когда мы уже покидаем гостеприимный дом, хозяйка сообщает нам интересную деталь старинной долгощельской свадьбы. Невеста, во время свадебного пира должна была ни за что не соглашаться целоваться, а жених должен был тянуть ее за косу вниз, чтобы она все-таки подняла губы для поцелуя.

Сегодня уже в обратный путь. Надо многое успеть. Барышни разбредаются по Долгощелью в поисках старинных костюмов, а я нахожу старого мастера - карбасника. Карбас - небольшое поморское судно, издревле основа поморского уклада и мировоззрения. Сейчас уже давно не делают карбаса, так как положено. Сколотят из мокрых досок, обмажут гудроном, прицепят мотор.. Служит такое корыто три года, потом гниет.

Геннадий Федорович Федоровский сидит на завалинке и рассказывает, как делали по "ранишнему".

- Сначало находили САХТУ. В лесу, сырое такое место. Там ель КРЕНЕВАЯ, крепкая. У креневого дерева даже колец нет, оно сплошняком. Делали из этого киль и доски для бортов, да два года сушили. Помочат в реке, потом посушат, опять помочат. Такая доска потом никогда не усохнет и течь не даст. Нынешние то карбаса все как дырявые, без черпака уж никто от берега не отходит. Шпангоуты мастерили из елового коренья. С бортами шпангоуты сшивались вересом (можжевельником), а к килю прибивались ПИТНИКАМИ - деревянными клинышками. Нынче-то все на гвоздях, оттого сплошь - ржавчина и гниль. А старые карбаса, сосновой СИРОЙ смоленные, по сто лет без износу служили.

Геннадий Федорович выносит из дома СВЕРДЕЛО. Это - маленькая ручная дрель, с помощью таких и шили карбаса, делая все необходимые отверстия. Сверделу не нужен бензин и электричество. Оно приводится в движение нехитрым механизмом из ремешков морского зверя. Геннадий говорит, что получил это свердело еще от деда (а он теперь и сам дед) и что уже лет сорок не брал его в руки. Тем не менее, он очень ловко, в полминуты, делает в толстом бревне, на котором мы сидим, несколько глубоких и ровных отверстий.

- Вот, и никакого огня не надо (огнем дед называет электричество).
Семгу ловят здесь с большим трудом, постоянно укрываясь от зверствующей рыбинспекции. Сети и поплавни у всех старые, купленные 50 лет назад. Их приходиться постоянно латать. Трагедия поморов - древний промысел под запретом. Все-таки нам удается добыть несколько рыбин, самой вкусной в мире, кулойской семги. Норвежская, из супермаркета, против кулойской - ничто, красная резина.

Вечером мы уже плывем обратно, в Мезень. В Мезенской губе - волнение. Наш бот взлетает на волнах, как на гигантских качелях. Я на всякий случай прицепляюсь ремнем к какой-то палубной железяке. Алена Аркадьевна волнуется. - Капитан, скажите, это шторм? Сколько баллов, пять?
Капитан усмехается в усы.

- Ну, скажите, три бала, да?

- Один.
В час ночи мы входим в устье Мезени и обмеливаемся. Воды нет, реки нет, полный отлив. Вокруг все сверкает, точно снег. Это НЯША. Няша - обнажившееся глинистое дно, встань на которое ногой и увязнешь на полметра. Няша, в лучах низкого ночного солнца похожа на множество зеркал. Случайно роняю в няшу алюминиевую кружку. Не пытаюсь ее достать - может, пригодится какому-нибудь морскому зайцу?

Вечером мы уже совсем в других краях. Забравшись вверх по Мезени, мы на маленькой, и узкой как пирога лодке-зырянке, позаимствованной поморами у народа Коми, пробираемся по обмелевшей реке Кимже. Здесь когда-то снимали фильм "Михайло Ломоносов". Кимжа изображала древние Холмогоры. Теперь Кимжа в запустении. Посреди деревни великолепный деревянный собор, но внутри его бродят овцы.

Здесь тоже сбор бабушек, снова разнообразие старинных песен, но полузабытых и местами искаженных местными работниками культуры.

А еще через пару дней мы уже в деревне Жердь. Здесь мы повергаем в шок местную телеграфистку, начиная диктовать адрес телеграммы: "Москва, Красная Площадь дом 1…". За всю историю Жерди, никто не посылал таких телеграмм. Действительно, одна из участниц нашего коллектива, которая не смогла поехать, работает в Государственном Историческом Музее, а у музея кажись как раз такой адрес.

Вечером, Василий Алексеевич Кузнецов, коренной жердянин поет нам залихватскую песню местного сочинения. Что-то вроде: "..А народ у нас передовой, он мезенской славится доской, а семужка идет у нас гурьбой", со всесокрушающим припевом:

Последнее задание. Вместе с юным Сергеем Горюновым, мы идем в соседнюю, уже почти нежилую деревню Петрово. На околице, однако - ухоженный обетный крест. На кресте объемная фигура Христа, укрытая пеленами. Склоненная голова заботливо укрыта от северных дождей деревянной площадочкой. До тридцатых здесь стояла часовня, потом она была разорена.

Чтобы спасти Христа, деревенские мужики прятали Его по домам и поветям. В начале девяностых жители решили установить на месте часовни крест. Но вновь обретенный и явленный миру Христос оказался без рук. Новые руки Спасителю сделал старейший житель деревни, Андрей Артемьевич. Он же поставил и крест. Теперь, в полузаброшенном Петрово Андрей Артемьевич остался практически один на один со Христом. Но мы уже видим это из иллюминатора маленького Ила, взлетая с мезенского Аэродрома.

Через несколько часов к перрону архангельского вокзала подают московский поезд. Младшие участники экспедиции, соскучившиеся по родителям, кричат ура. Старший состав тих и задумчив. Север всегда трудно покидать.